Белый, но в синяках
Помните книжку «Черный, как я»? Она о журналисте, который еще в пятидесятых годах выкрасился «морилкой» и отправился на Юг, чтобы на своей шкуре почувствовать, каково это быть черным. Эту книжку мог бы написать я, только я бы назвал ее «Белый, но в синяках, как я». В отрочестве я был единственным белым в черном квартале под названием Рузвельт, что на Лонг-Айленде,— результат небольшого социального эксперимента моей мамаши по части интеграции.
Моя мать — замечательная женщина с щедрым и добрым сердцем, и я ее очень люблю, но одну вещь она всегда делала неправильно: она неправильно выбирала район. Когда отец начал вполне прилично зарабатывать в своей студии звукозаписи, мы могли позволить себе жить на Лонг-Айленде где угодно. Но ей надо было выбрать Рузвельт — кусок города миля на милю, и каждый, у кого было хоть немного здравого смысла, понимал, что этот кусок города уже созрел для того, чтобы сюда начали селить черных. Как-то так случилось, что чуть ли не за ночь из Рузвельта совершили исход все белые. Ирландцы, поляки, евреи, итальянцы — все. Но моя мать, вечная жертва, осталась.
Каждый день исчезал очередной мой друг. Вы можете представить себе что-нибудь более трагичное для ранимой детской души? Но разве это волновало мою матушку? Черт побери, ей на это было плевать! Ведь у нее были чернокожие друзья — милые, достойные люди из среднего класса. И вот теперь дети представителей совершенно иного класса — тех, кто получал пособия по безработице,— принялись выбивать из меня все дерьмо.
А мамочке было плевать: она воспитывала во мне характер! Она не упускала ни мгновения — даже тех минут, которые требовались, чтобы доехать до школы. Обычно как делалось? Кто-то из родителей по очереди подвозил соседских ребят в школу на своем автомобиле. Мама всегда была сознательной жительницей квартала и, когда приходила ее очередь, тоже отвозила. Всех. Кроме меня. Она считала, что мне необходим свежий воздух. Воздух и физические упражнения. Поэтому я ходил в школу пешком. Мне не просто надо было протопать через весь район. Нет, я шел, волочил тяжеленную сумку с книгами, а мимо меня в машине, забитой моими приятелями, проезжала матушка и махала мне рукой из окошка!
Однажды меня ужалила в лодыжку пчела. Нога сразу же распухла, я хромал, и — здрасьте, пожалуйста! — мимо едет мамочка. Я завопил: «Мама!» Она видела, что я еле ковыляю, однако и не подумала притормозить! Вечером, когда я доплелся домой, я, естественно, расскулился, а она ответила, что иногда, видите ли, полезно и похромать! Это воспитывает в человеке мужество!
Тем не менее однажды случился то ли тайфун, то ли землетрясение, но она взяла меня в машину. Я сидел на переднем сиденье, а трое моих еще остававшихся в квартале школьных приятелей — на заднем, и мы хихикали по поводу черных. Ну, обыкновенная дурацкая детская болтовня. И вдруг маменька поворачивается и заявляет:
— Послушайте, мальчики, не надо так говорить о черных. Я сама наполовину черная, понятно?
Воцарилась мертвая тишина. Я вжался в сиденье и дрожащим голосом промямлил:
—Мама, но это же неправда!
—О нет, Говард, во мне есть черная кровь, и ты не должен этого стыдиться!
Вот каким способом моя еврейская матушка пыталась победить расизм!
К седьмому классу в нашей школе осталось только несколько белых ребят. Именно тогда избиения приняли регулярный характер. Особенно ужасно было на большой перемене. По-моему, я снабжал деньгами на обед полшколы. Куда только я не прятал ежедневно выдаваемые мне сорок центов! Даже в носки. Но и этот номер не прошел: подошли черные парни, схватили за руки, сняли с меня ботинки — и прощай денежки!
Постепенно все белые перестали брать из дома деньги на обед, а один из моих приятелей начал таскать в школу пакеты с завтраком. Но проблема состояла в том, что был один черный парень, который регулярно проводил ревизию пакета и, если в нем оказывалась шоколадная конфетка или батончик, попросту их отбирал. Тогда моего приятеля осенило: он стащил у матери «Экс-лэкс» — слабительную конфету, по виду очень напоминавшую шоколадку,— стер выдавленные буковки «Экс-лэкс» и завернул в фольгу. Получилось, как он и рассчитывал: парень конфету отобрал. Мы с нетерпением ждали результатов, они сказались через два урока. Тот тип еле успел выскочить из класса. «Вот это реванш!» — прошептал мой приятель.
Перебороть черных парней было совершенно немыслимо. Во-первых, они никогда не ходили поодиночке, а непременно человек эдак по шесть. Во-вторых, в девятом классе они выглядели как двадцатипятилетние: еще бы, они регулярно оставались на второй год. У меня только-только вырос первый волосок на причинном месте (чем я, естественно, очень гордился), а у них уже вовсю перли усы и бороды. Я преисполнился мужества и заявил предкам:
— Мам, мы любим черных, но, мне кажется, жить рядом с ними невозможно. Они нас ненавидят. Я не осуждаю их за это, но почему я должен быть единственным белым среди черных?
Но мужество мое пропало даром: предки и не собирались вникать в ситуацию.
Половина парней из нашей школы входили в банду «Пятипроцентовики»: они соблюдали мусульманскую диету — не ели свинину и отчаянно ненавидели белых. Эти «Пятипроцентовики» забавлялись тем, что хватали меня где-нибудь в темном уголке, душили и похвалялись: «Ты не доживешь до пятнадцати!» Ценная информация, не так ли? Есть над чем подумать…
Я отчаянно пытался ассимилироваться, но ничего у меня не получалось. Я был длинным, как каланча, и меня сразу же замечали. Я старался говорить, как черные, но ничего не выходило. В школе даже ввели курс «Истории чернокожих американцев». Так кто, вы думаете, на него записался? Те немногие белые, которые еще сохранились в Рузвельте. Мы полагали, что тогда черные станут думать о нас лучше, но мы ошибались — нас лупили, то есть, говоря языком черных, «выколачивали из нас дерьмо», по-прежнему. Но мне понравился этот курс. Я получил там массу полезной информации. Например, я и сегодня помню девять тысяч способов использования арахиса, изобретенные Джорджем Вашингтоном Карвером.
Помимо этого курса, в нашей школе были и другие преимущества. Прежде всего, я считался в ней лучшим учеником, мне даже поручали произносить речи при окончании учебного года. Впрочем, это было неудивительно: администрация переводила всех мало-мальски толковых черных ребят в образцовую школу в Ист Мидоу, поэтому в нашей остались только дебилы. В девятом классе меня по ошибке запихнули в группу ребят, переехавших сюда из Бруклина и Гарлема, так они даже не умели читать. Поэтому учитель начал читать с ними книжку «Итци Битци» — ну эту, для первоклассников.
Учитель, бывало, говорит:
—Говард, теперь твоя очередь,— читать надо было вслух. И я читал:
—Итци Битци был очень маленьким мальчиком, и он… А другие читали так:
—Ит-ци Бит-ци,— по слогам.
Так что удивляться, что я вдруг стал гением?
Но, как вы понимаете, всему хорошему на свете приходит конец. Я проучился в этом классе уже три месяца и стал учительским любимчиком: я мог прочесть «Итци Битци» задом наперед, по диагонали, вверх ногами и т.п. Я так вызубрил эту чертову книжонку, что разбуди меня сейчас после хорошей пьянки — я все равно ее продекламирую.
Так надо ж было, чтобы в нашу школу пришла новая учительница, мамина подружка Эстель. И буквально назавтра меня перевели в друг.ой класс — с углубленным изучением английской литературы: очередное ужасное испытание для моей нежной” души.
В этом кларсе учились три поляка — последний белый оплот. Я сел за ними, чтобы почувствовать себя поспокойнее. И в первый же день один из этих здоровенных парней повернулся ко мне и рявкнул:
— Эй, жиденок!
Бац! Бух! В морду мне вонзился крепкий кулак. Нет, в это невозможно поверить! Только я вроде бы избавился от черных кулаков, как меня начали дубасить белые.
Сегодня мы читаем в газетах о том, что в общественных нью-йоркских школах ученики ходят с оружием. Да мне дирекция нашей школы просто обязана была выдать автомат!
Мои родители наконец-то прониклись и стали подумывать о переезде. Тут как раз парни начали третировать Алана, моего единственного чернокожего друга. Алан был потрясающим парнем: он приходил ко мне домой, мы с ним пили молоко с печеньем, а потом усаживались за шахматы. И вот однажды, когда мы с Аланом шли из школы, нас окружила толпа черных парней. Они принялись «выколачивать дерьмо» из Алана — за то, что он водится с белым. Это оказалось последней каплей. Предки выставили дом на продажу — они решили перебраться в Роквилл-сентр. Я никогда не забуду день переезда. Мама плакала, потому что наши соседи — действительно замечательная черная семья — пришли уговаривать нас остаться, они все твердили, что Рузвельту нужны такие белые семьи, как наша. Папаша вопил, потому что при продаже дома он терял проценты по закладным. А я рыдал в уголочке, потому что боялся, что соседи таки уговорят моих остаться.
В Роквилл-сентре жизнь оказалась ничем не лучше. Я чувствовал себя Тарзаном,- которого вывезли из Африки в Англию: я совершенно не умел себя вести в белом окружении. Я заново учился говорить на нормальном языке, и все же я был счастлив избавиться от Рузвельта и поклялся себе, что никогда, никогда нога моя туда больше не ступит.
Получилось так, что, когда Элисон была еще моей невестой, она приехала в Нью-Йорк погостить в доме моих родителей.
—Я очень хочу съездить в Рузвельт, посмотреть, где ты жил в детстве,— объявила Элисон.
—Нет и еще раз нет,— уперся я,— Я туда не поеду.
—Но почему?
—Все может случиться. Там неспокойно. К тому же я не найду дороги — ты же знаешь, – гго я способен заблудиться даже в собственной ванной.
Но это ее не убедило.
—Ну пожалуйста! Я хочу посмотреть на твой старый дом, я же люблю тебя и собираюсь за тебя замуж!
—Скажу тебе правду,— ответствовал я.— Мне совершенно все равно, где выросла ты. Почему тебя так волнует, где я вырос?
Но в конце концов я сдался, к тому же уже стемнело.
— Ладно, поехали.
Мы сели в машину, я отъехал на несколько кварталов от дома родителей, семнадцать раз повернул и наконец остановился у дома в двух минутах ходьбы от нашего.
— Опусти окно,— скомандовал я.— Вот мой старый дом.
Она и понятия не имела, что мы по-прежнему в Роквилл-сентре. Она затуманенным от слез взором вглядывалась в полутемную улицу.
—Вот там жили наши соседи, вот там жил мой школьный приятель,— бессовестно врал я.
—Какой чудесный район,— сказала Элисон.— Что ты чувствуешь, вернувшись сюда?
—Не знаю,— пожал я плечами.— Скорее я рад снова побывать здесь… Ладно, закрой окно.
Затем я снова семнадцать раз объехал вокруг квартала и — пожалуйста! Мы снова дома, в Роквилл-сентре. И до сих пор Элисон думает, что мы тогда были в Рузвельте.
Специальное сообщение
Для чего нам нужен юмор? Для того, чтобы продемонстрировать абсурдность различий между людьми. Какого бы цвета ни была наша кожа, под нею мы все одинаковы. Я-то это хорошо понимаю, поэтому ужасно расстроился, получив однажды вот такое письмо:
«Я сижу в тюрьме уже давно. Несколько лет назад я сидел в другой тюрьме, там мы работали в слесарной мастерской, а инструменты хранились в особой камере. Один из наших заключенных забирался в эту камеру и оттуда выдавал инструменты всем остальным. В той камере было радио, а мы с этим парнем были единственными белыми в мастерской. По утрам он настраивался на Говарда Стерна, и черные заключенные жаловались. Как-то раз они из-за этого здорово поругались, напали на этого парня и так избили его обрезком трубы, что он помер. Его убили из-за шоу Говарда Стерна. Об убийствах в тюрьме редко пишут, не писали и об этом, а уж тем более о его причинах. Так что я подумал, что вам следует об этом знать.
P.S. Слушай, парень, ты здорово веселил меня в тюряге».
Ужасное письмо. Вот что я хочу вам, ребята, сказать: если вокруг вас черные, которые не понимают моего юмора и меня ненавидят, просто переключитесь на другую волну. Пусть они слушают, что хотят. Это дурацкое шоу не стоит того, чтобы идти за него на смерть.
Метки: Говард Стерн, Нью-Йорк