Говард Стерн
Моя сестрица Эллен — полная мне противоположность. Она старше меня на четыре года и тиха, как мышь. У нас прекрасные отношения. Поскольку все внимание в доме уделялось исключительно мне, она могла жить спокойно. Она из тех людей, которые могут целый день, с утра до вечера, читать книгу и быть на седьмом небе от счастья. Я помню, как-то мы поехали купаться. Она улеглась на одеяло, раскрыла книгу и часами не меняла позы. Я просто сходил с ума. Она же не проронила ни слова. Но мы были обречены на совместное времяпрепровождение. Моя мамаша почему-то придерживалась идиотской теории, что оба ее отпрыска непременно должны смотреть телевизор вместе. Как я уже говорил, Эллен старше меня на четыре года, и в десять лет она хотела смотреть исключительно любовные сериалы. Я же в шесть – исключительно мультфильмы. Поэтому мама разработала следующий план: программу передач мы должны были выбирать по очереди.
— Каков был уговор? — спросила мама.
— Эллен выбирает целый год.
— Ну что ж, уговор есть уговор,— сказала мама.
Увы, я слишком рано узнал, как жестока жизнь.
Лучшим временем, проведенным с Эллен, я считаю момент, когда я увидел ее, танцующей нагишом в своей комнате. Ей тогда было девять лет. И у нее только-только начала развиваться грудь: прекрасная грудь — отличительная черта женской половины семьи Стернов. С тех пор я не часто наблюдал ее в подобном виде. Ведь наш дом не был колонией нудистов, несмотря даже на то, что однажды мой старик объявил: «Здесь слишком много целомудрия», и вышел из ванной абсолютно голым. Мамаша смогла только ахнуть: «Бен!», а сестра закрыла глаза. Когда мне исполнилось девять, я впервые увидел обнаженной свою мать. Я помню ощущение какого-то приятного испуга. По-моему, она надевала панталоны. Шерстяные.
Маленький взрослый мужчина
Мне всю жизнь казалось, что у меня маленький член. И я этого очень стеснялся. Я готов бьт отдать все на свете за каждый лишний дюйм. Мама знала об этих страхах, но почему-то их игнорировала, когда измеряла мне ректальную температуру. Одним из моих самых кошмарных детских воспоминаний был момент, когда отец решил проверить, нет ли у меня грыжи, и пощупал как раз гам. Я выгнал его из комнаты, до того я был смущен.
Этот страх преследует меня до сих пор.
Но сестрица была хитра до невозможности. В один из дней, когда право выбора принадлежало ей, шли мои любимые мультики. И мне до смерти хотелось их посмотреть. Тогда Эллен, не моргнув глазом, сказала, что разрешит мне сегодня смотреть все, что хочется, если весь следующий год она будет смотреть все, что хочется ей. Естественно, я согласился. В шесть лет мне и в голову не приходило, что год — это так долго. День шел за днем, любовные сериалы тянулись нескончаемой чередой. Наконец я возопил: «Когда же я смогу выбирать?» Сестрица популярно объяснила, что мне не придется утруждаться еще год. Для выяснения отношений пришлось прибегнуть к маминой помощи.
Когда я с кучей приятелей еду куда-нибудь в Атлантик-Сити, и мы останавливаемся, чтобы помочиться, я всегда отхожу подальше. Я не могу делать это вместе со всеми. Господь запрещает, чтобы хоть кто-нибудь видел мой хилый отросток. Больше всего я боялся призыва в армию потому, что, как рассказывал отец, в ванной и туалете там нет перегородок между кабинками. Все видят всё. Только поэтому я был вынужден бежать в Канаду.
Мое ненормальное детство
Удивительно ли, что мое детство было более чем странным, если я жил в таком термоядерном семействе? Например, матушка считала самым блестящим приложением творческой энергии игру в куклы. Но поскольку она не хотела обрекать меня на постоянные насмешки приятелей, то решено было купить мне марионеток. К семи годам я стал профессиональным кукольником. Папаша даже соорудил мне миниатюрную сцену, и я регулярно устраивал спектакли для друзей и соседей. Я до того преуспел в этом деле, что старшая половина дома присоветовала мне поставить «Скрипача на крыше» в кукольном варианте.
Взрослые до того любили эти шоу, что после часами расточали комплименты. Также они были в восторге от вокальных партий: им и в голову не приходило, что пою вовсе не я, а мои коллеги с Бродвея (я ставил пластинки).
В конце представления мне торжественно вручали конверт с десятью долларами. Это было замечательно! Хорошие деньги за дело, которое ты любишь — действительно редкая удача.
Я начал развлекать народ кукольными спектаклями в подвале. Сюжеты дарила сама жизнь. Одна I из кукол была хорошенькой девушкой, другая — бывалым моряком. Моряк трахал хорошенькую девушку, внезапно врывался страшный пират, прогонял бывалого моряка, хватал его подружку и с диким ревом ее колотил. Мои друзья визжали от восторга.
С каждым днем сюжеты становились все более извращенными. Вскоре у меня появилась кукла-конь, который до умопомрачения… ну, в общем, сами понимаете, что он делал со всеми остальными куклами. Мне казалось, что я сам уже утратил над ним контроль. А вдобавок ко всему я стал комментировать происходящие события. Друзьям это понравилось. Однако вскоре я потерял интерес к регулярным выступлениям, и куклы были заброшены на чердак. Так закончилась, пожалуй, самая невинная пора моей жизни.
Немного погодя мама решила приобщить меня к урокам фортепиано, но закончилось это довольно плачевно. Я вытерпел несколько занятий с местным учителем музыки, а потом этот замечательный человек пришел домой и покончил с собой. Но мама не сдавалась. Она хотела, чтобы в свободное время я добровольно помогал в медицинском центре больным с параличом мозга. Меня хватило на четыре часа. За это время я осознал грань, которая разделяет мужчину и мальчика. Я был всего лишь мальчиком.
Можно даже сказать, телком. Я был лучшей мишенью для хулиганских выходок всего квартала. Толстый соседский мальчик Джонни колотил меня с потрясающей регулярностью. В конце концов родители отправили меня заниматься дзюдо, чтобы я мог хоть как-то постоять за себя. Я знал, что дзюдо занимаются босиком. А мыться я ненавидел с детства. Я мог несколько дней не прикасаться к воде, пока мама не загоняла меня пинками в ванную. Итак, я снял ботинки и носки, и тренер-кореец просто выпал в осадок.
— Ты что, хочешь кого-нибудь убить?! — завопил он. Я огляделся и увидел атлетически сложенных юношей нордического типа, которые скакали через ведра с отбросами и периодически пытались сделать сальто. Да ни за что на свете я не хотел бы стать таким же! Пусть уж лучше меня колотит Джонни.
В старших классах я выкурич огромное количество марихуаны. Но почему-то от нее я становился не веселым, а еще более тоскливым, к тому же меня начинала мучить мания преследования. Мы с приятелями собирались в гараже и курили травку. Как настоящие мексиканцы. Затем я шел к старшему брату одного из моих дружков. Старший брат учился в колледже и был большим и толстым еврейским юношей, который, напялив сомбреро, валялся на диване голышом и читал «Пентхауз». У него был самый маленький член из всех, какие я видел. Даже меньше моего. Через этого жирного нудиста мы покупали марихуану. Препротивнейшие воспоминания.
Я курил дурь и сигареты в своей комнате, выпуская дым в окно, а родители сидели внизу и радовались, что я наконец-то взялся за уроки.
Однажды мама предприняла внезапное вторжение. Она распахнула дверь как раз в тот момент, когда я выбрасывал окурок в форточку.
— Говард, я чувствую запах дыма.
— Да? А я ничего не чувствую.
— Я вижу дым. Здесь хоть топор вешай,— настаивала она.
— Какой такой топор? — процедил я сквозь зубы.— Не понимаю, о чем ты.
Комната просто плавала в дыму. Мама отступила. Я торжествовал. С тех пор она не повторяла подобных попыток и по сей день отказывается верить, что я когда-либо пробовал наркотики.
Будучи центром внимания нашей ненормальной семейки, я выработал целую стратегию получения желаемого. Я ныл, скулил и доводил всех до белого каления, пока не добивался необходимого мне результата. Сестра всегда поражалась этому моему таланту. Допустим, мы сидим с ней у себя наверху и ноем по поводу чего-то, что родители категорически отказываются нам покупать. Вдруг я поворачиваюсь к ней и говорю: «Смотри, сейчас я их достану!» Я спускаюсь и начинаю канючить и плакать, опять плакать и канючить, до тех пор, пока они не уступят. Отец постоянно твердил, что я стану знаменитым судьей, потому что способен утомить кого угодно. Для предков это было сродни традиционным китайским пыткам, когда на темечко капают водой, для меня же — великолепной практикой для моих будущих интервью.
Моя вторая, еще более ненормальная семья
Я ничего плохого не могу сказать о своей жене Элисон, за исключением нескольких пустяков (хотя и при этом она бы со мной непременно поспорила).
Я всегда на диете, и ем всего лишь пять видов продуктов: рыбу, вареную картошку, фрукты (бананы и яблоки), салат Пола Ньюмена и кукурузные хлопья.
И именно этого дерьма у нас постоянно нет.Я просто шизею. Неужели, черт побери, трудно сделать так, чтобы в доме была вареная картошка? Знаю-знаю, что бы она сказала: «Говард, а какого черта ты сам не сходишь в магазин?»
Допустим. Но суть в том, что и Элисон не нужно ходить в магазин: продукты приносят к нам домой. Все, что от нее требуется — набрать номер и вспомнить, что ее мужик любит вареную картошку.
«Успокойся,— отвечает Элисон.— Я все прекрасно помню. Но это ты должен говорить мне, когда у нас что-то кончается».
Неужели трудно открыть холодильник и посмотреть, есть там яблоки или нет? Я сто раз просил ее быть в курсе, сколько у нас яблок, сколько кукурузных хлопьев, но НЕТ, ни за что. Как минимум раз в неделю причиной наших ссор становится продуктовый кризис.
Зато какой замечательный я! Я плачу лишние три доллара за каждую коробку хлопьев только потому, что моя жена не соизволила вовремя позвонить.
Далее. Дважды в год мы с друзьями собираемся поиграть в карты. Не очень часто, не правда ли?
Но жена возмущена: «Тебе лишь бы в карты играть! А я должна проводить субботний вечер в одиночестве?»
Я пытаюсь объяснить, что иногда мне это просто необходимо. Мы начинаем кричать и обвинять друг друга во всех мыслимых и немыслимых грехах. И это женщина, которая проводит целые дни за болтовней с кучей подружек, игрой в теннис и пикниками? А я не имею права раз в сто лет встретиться со старыми друзьями?
И все же я знаю, как мне повезло, что я встретил такую женщину, как Элисон. Когда мы познакомились, я был хроническим неудачником и не имел ничего, кроме безумных идей. Она училась терпеть такую престранную личность и училась переживать вместе со мной. Вот почему я мирюсь с ее болтливыми подружками, храпом по ночам и пикниками по выходным. И, наверное, именно поэтому я ни разу не обманул ее за все девятнадцать лет.
А еще я люблю тещу с тестем. Хотя они и представляются Боб и Норма, я без тени фальши зову их Мамаша и Папаша. Они действительно милые и замечательные люди. И даже однажды курили с Элисон травку, чтобы почувствовать самим, через что прошли их дети. Но две минуты общения с ними — вполне достаточный срок, чтобы стать постоянным пациентом психиатрической лечебницы.
Вообще, Боб, то есть мой тесть, безупречен, но… Во-первых, его речь монотонна, словно гул самолета. Во-вторых, у него есть ужасная привычка ложиться на мой новенький — одному-богу-известно-сколько-тысяч-долларов-стоивший диван в ублюдочных грязных башмаках, в которых он только что вернулся с улицы! Вдобавок к этому он читает все издающиеся газеты, которые к концу дня толстым слоем покрывают весь диван. Но и это еще не все. Он разгадывает кроссворды с авторучкой в зубах, которую периодически кладет на все тот же дорогущий белый диван.
Еще он любит смотреть видео. Едва войдя в дом, он прямиком бросается к моей коллекции кассет, незамедлительно вытряхивает их из коробок и методично раскидывает по всей комнате: вкупе с газетами они создают пейзаж после битвы. Затем он начинает ходить кругами, пытаясь внести различные усовершенствования.
Но раздражает меня до глубины души то, что он всегда оставляет входную дверь открытой. Дело в том, что у нас живет кот. Мы подобрали его больного на улице и решили держать в доме до полного выздоровления. Поскольку мы его спасли, то не можем допустить, чтобы все труды пошли насмарку, поэтому мы не выпускаем его на улицу, где по соседству обитают еноты, настроенные весьма агрессивно. Даже семилетний ребенок понимает, что коту необходимо оставаться дома, и мы должны быть уверены, что все двери заперты. Вошел — закрой за собой дверь. Просто и понятно.
Но не тут-то было. Боб всегда оставляет дверь открытой. Он принципиально отказывается признавать мое право на собственный проект мироустройства и регулярно спрашивает: «Почему вы не даете зверю быть зверем?» В сотый раз я объясняю, что это домашнее животное. И, конечно, Боб опять не закрывает дверь, кот убегает, а он пытается свалить все на детей. После очередного его посещения я был вынужден потратить целый выходной на поиски кота. Я пошел к соседям спросить, не видели ли они его. Соседи — люди нездешние — не стали долго разбираться в происходящем и вызвали полицию, они думали, я ищу ребенка. Полиция застала меня на чужой территории и остаток дня я провел, доказывая им свою лояльность. В конце концов мне подкинули блестящую идею: выходя во двор, греметь консервной открывалкой. Этот звук знаком коту и весьма им любим, так как предвещает еду. Так что я привязал к открывалке веревку и теперь не выхожу из дома без этого хитрого приспособления.
Я очень люблю свою тещу, но есть несколько вещей, которые я просто не перевариваю. Не успев войти в дом, она стремится полностью завладеть вниманием детей, хотя им в общем-то совсем неплохо со мной. Причем она разговаривает с
ними, как с новорожденными. Подобным же тоном она разговаривает и со мной. Благодаря ее сочному, бостонскому акценту я сразу же превращаюсь из папочки в попочку.
— Привет, попочка,— говорит она, когда я захожу в комнату.
— Привет, чего тебе? — отвечаю я.
— Дети, скажите: «Привет, попочка».
Во-первых, очень неприятно быть «попочкой». Во-вторых, создается впечатление, что я не знаком с собственными детьми.
Затем она начинает проверять, что я ем. Это, конечно, еще не худший вариант, но все равно ужасно раздражает. Терпеть не могу, когда люди смотрят, что я ем. Я просто готов убить того, кто сует нос в мою тарелку.
— Посмотрим, что мы сегодня кушаем,— говорит она. Как вы думаете, что она подразумевает под словом «мы»? Взяв вилку, она начинает «клевать» из моей тарелки, попутно разбрасывая содержимое по столу. Я выхожу из себя.
— Ты мешаешь горячее с холодным, Говард. Горячий рис с холодной рыбой? Ужасная комбинация.
После этого я чувствую себя каким-то идиотским зверем из зоопарка. Ну кто, скажите, кто тыкал ее дурацкую башку в мою тарелку?
Но самое страшное начинается, когда тесть и теща хором атакуют меня своими бесконечными глупейшими вопросами. Не успев закрыть за собой дверь, они начинают задавать Говарду Стерну вопросы. Но это мой дом. И я хочу отдохнуть. Я не желаю постоянно думать о том, что я — великий Говард Стерн. Однако они всеми силами не позволяют мне ни на секунду забывать об этом. Я допустил громадную ошибку, упомянув о своем шоу на телевидении, и это стало последней каплей.
— Гови…— тесть зовет меня Гови. Одному Богу известно, как я это ненавижу.— А сколько платят за участие в твоем шоу?
Но я не желаю обсуждать мою работу на радио и телевидении. Я согласен поговорить об их жизни, или о жизни детей, или о замечательной игре теннис, или о чем угодно, но только не о работе.
В итоге я стал делать вид, что не расслышал вопроса, заставляя их переспрашивать по нескольку раз и надеясь, что вскоре им самим надоест. Но не тут-то было.
Пока Боб переводит дух, Норма старается за двоих.
— Что же будет с твоим шоу на радио, если ты с головой уйдешь в новые проекты? — вопрошает она.
Я даже начал было отвечать, но она уже выясняет у детей, что они ели на завтрак. По-моему, ответ ей совершенно не важен.
— Каким образом ты выбираешь гостей для шоу? — вступает тесть с новыми силами.
К тому же, когда они появляются, я не могу найти места, чтобы присесть. Все занято. На диване — Боб со своими кроссвордами, авторучками и кипой грязных газет. В кресле — один из братьев Элисон, тот самый, который упорно смотрит по телевизору все спортивные программы. Конечно, братья Элисон несравненно лучше ее родителей, потому что вопросов не задают, но они способны сожрать весь дом, причем это займет у них гораздо меньше времени, чем то, которое требуется Бобу, чтобы оставить дверь открытой и выпустить кота. В жизни не видел, чтобы кто-нибудь столько ел.
Но все-таки я знаю один способ, как справиться со всеми — моими родителями, Элисон, ее родителями, да с кем угодно. Когда я понимаю, что меня все окончательно достали, я ухожу в соседнюю ком
нату и записываю все, что они наговорили, в маленький блокнотик. На следующий день это становится материалом для радиопередачи. А когда вечером я возвращаюсь домой, начинается самое интересное.
— Может у нас, в конце концов, быть своя личная жизнь?Неужели все, что бы мы ни сделали, нужно превращать в посмешище в твоей идиотской передаче? Я не хочу, чтобы подробности моей личной жизни обсуждала вся страна! — вопит Элисон.
Ну послушай, если бы ты хоть на миг выпускала меня из дома, может быть, я бы нашел в жизни еще что-нибудь смешное, кроме твоих родителей!
Стерны: новое поколение
Я — единственный мужчина в семье из пяти человек. Но я все равно очень рад, что у меня именно три дочери. Они замечательные и в основном благодаря Элисон. Забота о детях — это ее прерогатива. Если бы я занимался их воспитанием, мои дочери вряд ли бы узнали, что у человека бывает личная жизнь. Я бы лишь рассказал им, что тело — источник разврата, а все мужики — сволочи.
Скоро они совсем вырастут. Вы думаете, есть на планете мужчина, достойный моих дочерей? Я смотрю на этих гадов, деловито вылезающих из своих авто, и мысль о том, что кто-то из этих идиотов может войти в мою жизнь, женившись на одной из моих дочерей, до смерти меня пугает.
Одна из моих родительских удач — это отсутствие историй о том, какие трудности мне приходилось преодолевать в детстве. Когда я был маленьким, отец постоянно талдычил, что у него самого не было даже ночного горшка, не говоря уж о паре башмаков, чтобы пойти в школу. Дедушка был вынужден купить два левых ботинка у старьевщика. И эту единственную, с позволения сказать, пару отец носил годами. А собственного шкафа, куда бы можно было поставить даже два левых башмака, он не имел до тридцати пяти лет. А мама! Ее мать умерла, когда ей было девять лет, и она год жила на ферме у родственников. У нее была всего одна смена белья, которую приходилось стирать каждый вечер.
Про себя же я не могу рассказать ничего подобного. Действительно, что было тяжелого и ужасного в моем детстве?
— В молодости папочке приходилось покупать травку у жирного и вонючего чувака…
— Доченька, когда папочка был в твоем возрасте, он был вынужден воровать бренди из отцовского бара, чтобы напоить девчонок, ведь только тогда они его к себе подпускали…
Больше мне нечего сказать. — Когда я был подростком…
Ужас!
Единственный воспитательный момент: в доме моих предков не было прислуги, которая бы убирала мою комнату. Значит, и мои дети должны убирать свои комнаты самостоятельно.
Но я люблю свою семью. Элисон — прекрасная жена, и у меня есть три любимых дочери. Многие спрашивают, не хочу ли я сына, и я им отвечаю, что мне все равно. Но они пристают: неужели тебя совсем не волнует, что род Стернов не будет продолжен?
А разве ветвистое генеалогическое древо — это так важно? Что мы — Рокфеллеры или Кеннеди? Я — потомок древнего рода мусорщиков и мясников. Какая трагедия в том, что род Стернов сойдет на нет?