Смешная девчонка
«Двух «а» вполне достаточно! — заявила она журналисту.—До 19 лет в моем имени было три «а», а теперь будет два. Я — Барбра! И будьте любезны писать мое имя правильно».
Далеко-далеко от Бродвея. 1952 год. Бруклин. Барбаре Джоан Стрейзанд — десять лет. Она сидит на ступеньках в подъезде своего дома в мрачном рабочем квартале и отрешенно поет. На нее никто не обращает внимания. Впрочем, вокруг и нет никого — только насупившиеся кирпичные стены с пустыми глазами окон. Она поет себе, вслушиваясь в эхо кирпичного склепа. Особенно ей нравилось петь в длинном коридоре их квартиры, когда дома никого не было. «Там эхо звучало громко и звонко,— вспоминает Барбра,— и мне отвечало эхо. Я думала: а ведь у меня неплохой голос».
Хотя особых восторгов ее трели ни у кого не вызывали, все-таки Барбара привлекла к себе внимание соседей этой своей необыкновенностью. Ее все знали как «смешную девчонку, которая поет».
Диана Кайнд, мать Барбары, считала, что голос ее старшей дочери пусть и приятен, но слишком слабенький, и всегда заявляла, что у Рослин, младшей сестры Барбары, голос гораздо лучше. С большой неохотой она все-таки повела Барбару на прослушивание в студию звукозаписи Эм-джи-эм. «Я была настолько уверена, что они меня возьмут,— вспоминает Барбра,— что страшно удивилась, когда они отказали. Сказали «спасибо» — и только». Неудачи посыпались на худенькие плечики Барбары, отказы вошли в привычку. Дома она чувствовала себя в тюрьме. Здесь, лежа на кровати, заложив руки за голову, уставясь в потолок, она разрабатывала планы, как стать знаменитой.
«Я была очень странным ребенком,— признается Барбра.— Каждый день, возвращаясь из школы, я надевала старые балетные тапочки и запиралась в ванной комнате. Там я приклеивала накладные ресницы, закуривала сигарету и гримасничала перед зеркалом, воображая себя в коммерческом ролике, рекламирующем сигареты».
«Я всегда знала, что буду знаменитой,— заявляет она.— Да, знала. И хотела. Я хотела выбраться с того дна, где тогда была. Хотела вырваться из Бруклина. Я должна была вырваться — я вечно была недовольна, мне хотелось быть кем-то другим».
Диана с ходу назвала планы Барбары стать кинозвездой полным бредом. «Кинозвезда должна быть красивой»,— объяснила она своей глупой дочери и предложила выбрать что-нибудь более реальное. Барбара до сих пор жалуется: «Мама ни разу не сказала мне: «Ты умная, ты красивая…»
Отчима она сразу невзлюбила, тот ее тоже не жаловал. О своем же настоящем отце, который умер от апоплексического удара, когда она была еще совсем маленькой, Барбара почти ничего не знала. Она боготворила отца и страдала, что теперь его нет рядом с ней. Иногда она смотрела на маму, и та казалась ей чужим человеком. Барбара надеялась, что больше похожа на отца. Она знала о нем лишь то, что он был учителем. Перед этим словом она благоговела. Единственное, что осталось от отца, были его книги, теперь лежавшие в чулане, перевязанные бечевкой.
Вкус славы Барбара впервые почувствовала в восемнадцать лет, в июне 1960-го, спустя год после переезда из Бруклина на Манхаттан. Но прежде за этот год она сменила не одну актерскую студию, каждый раз изменяя свой имидж. Один из ее наставников, Аллан Миллер, вспоминает: «Она была настолько косноязычна, что я вообще запретил ей произносить слова на занятиях. Я требовал, чтобы реплики она выдавала лишь звуками. Она была очень, очень неуклюжей — и в действиях, и в эмоциях».
Но пока Барбара перекатывалась из студии в студию, она совершила открытие: все желающие стать актрисами были красивее, чем она. Барбара поняла, что в плане внешности не сможет с ними конкурировать. Она трезво рассудила: если я не красивая, я должна быть эффектной. В душе она оставалась той же робкой, застенчивой девчонкой из захудалой бруклинской средней школы, но теперь ее внешность стала прямо-таки вызывающей. Барбара покрасила волосы в рыжий цвет, пудрила лицо, ярко красила губы и одевалась так, что даже на Бродвее прохожие обращали на нее внимание.
Чтобы заработать на одежду, она устроилась билетным кассиром в одном из театров на Бродвее «Лант-Фон-танн». Об этом Барбара не рассказывала никому, даже самым близким друзьям. Она так хотела стать знаменитой, а работа билетерши могла испортить весь имидж, который она с таким трудом строила.
В это время в «Лант-Фонтанне» шел с огромным успехом мюзикл «Звуки музыки». Едва Барбара узнала, что на одну из ролей ищут новую актрису, она пришла на прослушивание к продюсеру Эдди Блуму. Блум был очарован ее пением и не прерывал Барбару целых три часа, хотя и знал, что подобному стилю пения партии в «Звуках музыки» нет. Барбара была ни на что не похожа — настолько же из ряда вон, как монахиня, поющая о страстной любви, или замухрышка, зачем-то надевшая королевскую корону.
Берк Макхью, менеджер ночного клуба «Лев» в Гринвич-Виллидж, в те времена как раз набиравший артистов для новой программы, вспоминает, как он впервые увидел Барбру. «На улице стояла безумная жара. В баре было душно, как в бане. Мы все порядком очумели от прослушивания и уже собирались закончить работу, как вошла эта девчонка в джинсах, с растрепанными волосами до плеч. Она походила на бродяжку, сбежавшую от родителей. Я сказал ей: «Привет, вы пришли на прослушивание?» — «Прослушивание?» — переспросила она так, словно зашла сюда случайно. Я объяснил ей, что от нее требуется, а она заявила: «Ладно, хоть я никогда и не пела при посторонних, попробую!» Едва она запела, как мы с пианистом изумленно переглянулись. Никогда не слышал ничего подобного! Она закончила песню, и я не удержался от комплимента: «Господи, Барбара, это было просто потрясающе!»
Она стала выступать в клубе. Тогда же и внесла изменение в свое имя Барбара. «Двух «а» вполне достаточно! — заявила она журналисту.— До 19 лет в моем имени было три «а», а теперь будет два. Я — Барбра! И будьте любезны писать мое имя правильно».
Она пришла в театр в старых кроссовках, в одной руке несла красный пластмассовый чемоданчик, а в другой — бумажный пакет, в котором лежали сэндвичи с индейкой. Волосы — в художественном беспорядке. Ей было девятнадцать лет, и она пришла на Бродвей добиваться роли в новом шоу. Она не спала всю ночь и шла на прослушивание, уговаривая себя: «Не очень-то и хотелось». На самом деле равнодушный и растрепанный вид был ею тонко просчитан.
Спев, Барбра вгляделась в темноту зала, где должны были находиться режиссер, композитор и автор шоу. Там был и Эллиот Гулд, еще недавно работавший лифтером, теперь же солист шоу. «Эй! Я даю свой телефон. Позвоните мне,— выкрикнула она, ни к кому конкретно не обращаясь.— Даже если вы не дадите мне роль, все равно позвоните!» Когда она вернулась домой, зазвонил телефон. «Это Эллиот Гулд,— сообщил ей звонивший.— Вы были прекрасны!» — И положил трубку, невероятно заинтриговав Барбру.
Так начался их роман. В этот момент их жизни они оба нуждались в поддержке. Оба только-только начинали театральную карьеру. Эллиот стал первым, кто по достоинству оценил Барбру. Другие считали ее наглой и бесстыжей. Эллиот же сразу почувствовал, что ее вызывающее поведение — лишь самозащита. Он понял, что в действительности она застенчива и ранима. «Я хотел ее защитить,— вспоминает Гулд.— Она была такой необыкновенной!»
В тот год Барбра все еще оставалась гадким утенком, но тут, впервые в жизни встретив восторженное обожание мужчины, она мгновенно перевоплотилась. Барбра играла второстепенную роль в шоу, но на премьере исполнила ее так что зал аплодировал именно ей. Давний друг, Дон Софтнесс, вспоминает тот исторический вечер: «Люди повскакивали с мест, аплодировали и кричали от восторга целых пять минут. Я не мог поверить, что эта маленькая мышка смогла наэлектризовать весь огромный зал! Для знатоков было ясно, что в этот вечер на Бродвее зажглась новая звезда».
Эллиот продолжал бороться с собственной неуверенностью и сомнениями, в то время как Барбра делала стремительную карьеру, обрастая менеджерами и продюсерами. Они уже были женаты, и Эллиоту совсем не нравилось, что забыв о семье, Барбра всю себя отдает сцене. Он по-прежнему нежно любил ее, но Барбре все труднее было мириться с полным отсутствием честолюбия у мужа, который, будь он поактивнее, мог бы стать звездой не меньшей, чем она сама.
Новое бродвейское шоу «Смешная девчонки прославило Барору на весь мир. На премьере ее двадцать три раза вызывали на сцену, а она смотрела на аплодирующую толпу поклонников и не могла заставить себя хотя бы улыбнуться Барбра испугалась такого взрыва любви зрителей. Вместо того чтобы возгордиться, она, в любую минуту ожидая подвоха, подозрительно смотрела по сторонам: «Теперь я должна всегда соответствовать их представлению о грандиозном успехе. Они уже не хотят видеть во мне ту девчонку из Бруклина того маленького заморыша, каким я была. Теперь я для них — звезда»,— жаловалась она.
Говоря о своих почитателях, Барбра отзывалась о них не иначе как о «психах». Она искренне боялась своих поклонников и всякий раз спасалась от них бегством. Если сейчас фэны любят ее с такой страстью, то какова же будет их ненависть, когда она им надоест, думала Барбра.
Однажды она стояла на мокрой мостовой на Манхаттане, пытаясь поймать такси. Едва остановилась машина, как из темноты вынырнул подросток, сорвал с себя пиджак и бросил ей под ноги. Барбра страшно смутилась: «Пожалуйста, подберите ваш пиджак,— умоляюще сказала она.— Вы это зря. Не делайте так ни для кого!»
24 апреля 1964-го ей исполнялось двадцать два года. В тот вечер она выступала на Бродвее. Когда представление закончилось и Барбру вызвали на «бис», все 1524 зрителя встали и в сопровождении оркестра хором запели поздравительную песенку «Хэппи бес дей» («Счастливого дня рождения!»). Вместо того чтобы как-то поблагодарить всех, Барбра стояла как парализованная, мечтая провалиться сквозь землю от стыда. «Я не знала, как им ответить. Бросить им деньги? Сказать «спасибо»? Поднять платье? Если бы мне вообще не аплодировали, я бы знала, как поступить. Я бы заплакала».
Барбра начала возводить барьеры: между собой и своими поклонниками, между собой и своим прошлым. Уже в те времена, когда на Бродвее шла «Смешная девчонка», она стала избегать всех тех людей, которые знали ее прежде. Ей не хотелось вспоминать о той неуклюжей девице, карабкающейся к успеху. Многие из отвергнутых Барброй восприняли такое поведение попросту как личное оскорбление.
Барбра не торопилась заводить и новых друзей. Признаться, репутация у нее самая блестящая, и большинство колли~ считало, что слава пришла к В/женно быстро. Барбра оказалась практически в полном одиночестве. Вт все еще надеялся, что, став матерью, Барбра наконец бросит сцену и моя семье. Он не понимал, что она Июожет не петь. Для нее это было бы равноценно самоубийству. И хотя у них рос ребенок, Барбра понимала, что их семью ждет неминуемый крах. Через два месяца после рождения Джейсона Барбра уже приступила к съемкам киноверсии шоу «Смешная девчонка».
За эти годы она научилась смеяться над собой, что очень важно, считает Барбра: «Нужно уметь с высоты своего возраста легко возвращаться в прошлое и заново открыть в себе всю ту чистоту, которая в тебе была, а не думать, что ты была ужасной только потому, что тебе говорили, что ты — ужасная. Надо жить, не подчиняя свою жизнь чужим мнениям о тебе. Нужно открыть в себе прежнего ребенка, он-и есть истинная твоя суть. Мудрость взрослого человека в том и состоит, что он может привести в гармонию все стороны своего «я».