Странный человек
Он очень странный человек, этот Говард Стерн. Ужасно ехидный и злобный, и поэтому его слушает вся Америка: Говард Стерн — один из самых известных радио-, а теперь и телеведущих. И встречался с целым сонмом знаменитостей, о которых он мнения весьма невысокого (если судить по тому, что он о них говорит и пишет), но которые почему-то так и рвутся «засветиться» в его шоу: видно, любят, чтобы их мучили. Такой вот мазохизм знаменитостей.
У Говарда Стерна несколько ужасно злобных и ехидных книжек, и одну из них — «Интимные местечки» — он передал нашей редакции с разрешением опубликовать из нее кусочки, если не пригодится вся. Мы и публикуем: не так уж часто ужасно злобные удостаивают нас такой благосклонности. Тем более что некоторые из проблем, с которыми Говард Стерн сталкивался в ранней молодости, показались нам а) знакомыми, б) очень знакомыми. А потому как бы дарующими утешение.
Говард Стерн посвятил эту книгу своим родителям — он назвал их самыми щедрыми и любящими людьми на планете и поблагодарил за любовь, руководство и понимание. И это было вполне искренне. А что он так о них пишет, как вы прочтете в первой главе,— так это потому, что Стерн ужасно злобный. Надо же поддерживать репутацию, не так ли?
Ну почему люди ведут себя так странно? Ведь на самом-то деле жизнь — очень простая штука. Позвольте мне открыть вам тайну бытия. К сожалению, все, кому я открываю эту тайну, обычно говорят: «Говард, но разве это такой уж большой секрет?» Я знаю, почему они так думают. Это как концовка какого-нибудь фильма Ингмара Бергмана: зрителя протаскивают через все глубины ада, а в конце объявляют: «Секрет жизни — земляника со сливками». Какого черта, что он собирался всем этим сказать? Я, значит, как дурак просидел в киношке целых три часа, чтобы узнать: жизнь — это земляника со сливками? Ну и кретин, так бы и врезал по его шведской заднице. Я сыграл в поддавки со Смертью, чтобы выяснить: жизнь —это земляника со сливками?
Так хотите вы узнать тайну жизни? Правда? Вот она.
Вы просыпаетесь утром. Вы завтракаете, может быть, читаете за завтраком газету. Вы идете в школу — если вы еще учитесь в школе. Учитель говорит вам сесть на стул, и вы садитесь. Если вам не хочется садиться, вы все равно садитесь. Если вы уже вышли из школьного возраста, ритуал тот же самый: вы завтракаете, идете на работу, возвращаетесь домой. Если вам повезет, вы женаты. Если не повезет, у вас, может, есть подружка или дружок. Вы орете на жену, потом вы с ней миритесь. Если у вас все в порядке с причинным местом, вы с женой занимаетесь любовью. Потом вы смотрите кино по видику или идете в кинотеатр.
Потом вы возвращаетесь домой, вы чуточку устали. Если вы такой придурок, как мой соперник, радиоведущий Сэм Кинисон, вы пьете водочку. Затем закусываете — вполне вероятно, земляникой со сливками, смываете все это минералкой. Затем храпите в течение восьми часов, встаете, и все по новой. Вы ждете конца недели – это ваше времечко, уик-энд. Так вот, секрет жизни чрезвычайно прост. Это и есть жизнь. Если у вас есть дети, вы их любите. Вы не разводитесь со своей жизнью. Вы живете с ней, пусть даже она оты-мела вас девять тысяч раз и вас от нее тошнит. Вы с ней все равно не разводитесь! Вы остаетесь жить с этой жизнью! Никто этого не понимает. То есть, не понимает, что это и есть тайна жизни. А если у вас есть дети, вы их просто растите.
Тайна жизни, если пытаться сформулировать ее в одной короткой фразе, звучит так: РАДУЙТЕСЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ РАДОВАТЬСЯ НЕЧЕМУ! Перестаньте искать чего-нибудь эдакого, перестаньте ждать чего-нибудь волнующего. И если вы не соблюдаете эти простые правила, тогда точно: вы — неудачник. Вас могут избить в полиции. Это как сесть на диету — секрет потери веса в том, чтобы не есть жирного.
«Но я не могу есть картошку без масла!» — гневно кудахчете вы.
Ха! Вот посажу вас на недельку в концлагерь — так быстренько научитесь жрать картошку без масла. Картошка без масла будет все равно как мороженое.
— Секрет жизни предельно прост,— объявляю я в своих шоу— И разглашаю я его только потому, что какой-нибудь маньяк, который в данную секунду крадет радио и случайно настраивается на мою волну, думает: «Эге, сейчас я узнаю, в чем смысл жизни!» Для него мое сообщение будет словно Божье благословение.
Тут моя редакторша заявляет, что мой секрет жизни слишком уж честный. Прямой. Он вряд ли заинтересует слушателей.
О’кей. Давайте сделаем его интересным. Если вы будете следовать формуле жизни по Говарду Стерну, знаете, что с вами случится? Вас не изобьют полицейские. Вы не попадете в тюрягу. И вы не станете участвовать в бунтах. Вы будете совершенно счастливы.
Но и такого изложения недостаточно для моей редакторши.
— Ты, Говард, хочешь сказать, что жизнь хороша и все ее награды будут твоими,— заявляет она.— Но это неинтересно. Тебе лучше что-нибудь соврать.
Я подумал немножечко и согласился:
— Ты права, Робин. Я совру. Я сообщу всем возмутителям спокойствия, в чем действительно заключается смысл жизни. Надеюсь, они меня сейчас слушают. Значит, так. Смысл жизни вот в чем: залезайте в чем стоите в ванну. Хорошенько намокните, А затем суньте пальцы в розетку. Вот в чем смысл жизни, вы, уроды!
Книга
Многие полагают, что авторы книг о знаменитостях сами не пишут ни строчки, а нанимают какого-нибудь талантливого поденщика и, попыхивая самокруткой, травят ему свои байки, которые тот старательно записывает, а потом обрабатывает и сдает в набор. Я и сам так раньше думал и потому решил свалить книжку на плечи великого литзаписчика Ларри Сломана по прозвищу «Рэтсо». Великий Рэтсо ехидно сообщил мне, что с удовольствием возьмется за работу, но книгу должен буду писать я. Какой же я был дурак, что сразу же не уволил его за наглость! Короче, Рэтсо, этот человек-цунами, паразитировал на мне почти целый год, с гонорара угостил дешевым «бурбоном», а потом две недели уничтожал запасы спиртного в доме родителей моей жены. Кончилось все тем, что они выгнали меня, а Рэтсо пил с тестем еще неделю.
Знавал я времена и похуже (детство и отрочество)
Историю моей семьи я бы назвал трагической. Это печальная сага о двух выходцах из семей еврейских иммигрантов, слившихся в любовном экстазе, результатом чего стало появление на свет прекрасного невинного дитяти, жизнь которого безжалостные родители превратили в сплошную пытку. Они мучили несчастного малыша — бессознательно, а иногда и осознанно, но разве мне интересны их аргументы? — и в конце концов довели угрюмое забитое существо до состояния полнейшего беспамятства, в котором он решился на отчаянный поступок и связал свою жизнь с неплохой, в общем-то, женщиной. Следовательно, число его мучителей возросло, новая подручная палачей оказалась талантливой ученицей, и беднягу меня теперь изощренно пытают втроем. Увы, это история моей жизни, напоенная слезами повесть о двух неблагополучных семьях. Времена были препоганейшие, ох до чего же паршивые были времена! Но, думаете, сейчас мне живется легче?
Ода подштанникам
«У вас очень веселый ребенок, миссис Стерн — так прокомментировал мою патентованную улыбку идиота врач в роддоме,— Он постоянно смеется и похож на китайского болванчика» Кто же знал, что улыбчивый мальчуган вскоре станет самым несчастным и затравленным существом на свете?
В целом процесс моего воспитания напоминал выращивание моркови: вокруг постоянно было темно и тихо. Я рос существом изнеженным, потому что мама Рэй запрещала мне какую бы то ни было активность. Она вечно дрожала над своим упыренком, и всякий раз, когда я смотрел в ее тревожные глаза, мне становилось страшно. Если позволить мне пойти на спортплощадку, мальчишки постарше могут ударить дурачка битой по голове. Если, упаси Бог, в разгар лета я выйду из дома без меховой куртки и алеутских рукавиц, мне грозит мгновенная смерть от простуды. После прогулки — естественно, за руку с мамой Рэй,— до калитки нашего двора мне непременно следовало отдыхать, чтобы набраться сил для новых санкционированных мамой Рэй подвигов. Такие вот странные правила моего поведения установила мама Рэй, но срабатывали они идеально и продолжают отравлять мне жизнь и по сей день: даже сегодня, выходя из дома более чем на пять минут, я начинаю опасаться за свою жизнь. Я живу в постоянном страхе, радостей у меня почти не осталось. Поэтому я безвылазно сижу дома и ем мытые овощи. Естественно, не зажигая свет, потому что яркого света я тоже боюсь.
Признаюсь как на духу: я стал законченным параноиком, потому что воспитывала меня женщина, правившая семьей с энтузиазмом и целеустремленностью Гитлера. Позвольте объясниться: я люблю свою мать и понимаю, что она всегда действовала из самых лучших побуждений. Мама Рэй — высокоморальная женщина, прямолинейная и слегка, что называется, упертая. Окружающую действительность ей удалось превратить в кровавое ристалище сил добра и зла А все, что не соответствовало ее представлению о надлежащей организации мира, подпадало под категорию зла Ей удалось привить мне вечное чувство вины. Как-то раз я прогуливался со своей женой Элисон и мы набрели на оброненный кем-то бумажник, набитый стодолларовыми купюрами. Даже такой дебил, как я, не пройдет мимо дара небес — я поднял бумажник и, воровато озираясь по сторонам, поволок Элисон в переулок, но в этот момент в ушах у меня раздался истошный крик мамы Рэй: «Не смей этого делать, Говард! Немедленно брось, это не принадлежит тебе, это чужое!». Всем известно, что я идиот, поэтому я немедленно вернулся и, обжигаемый презрительным взглядом жены, осторожно подбросил бумажник на то самое место, где подобрал.
Да, маменьку переполняли всевозможные идеи, а также программы их проведения в жизнь. Прежде всего мне было категорически запрещено даже думать о домашних животных. Мама Рэй до сих пор уверена, что собаки и кошки сосут энергию из своих хозяев. Вот и я, когда мотаюсь по дому в подавленном от пьянства состоянии, склонен думать, что наша кошка — вампир.
Однако самая бурная ее деятельность была связана с моими подштанниками (так я называю длинные белые трусы из грубой хлопчатобумажной ткани, которые мама считала единственно приличествующими хорошему мальчику). Мама Рэй неизменно находила повод заняться ими незамедлительно. Зачастую вопреки моему присутствию в них. Для начала она вышила на них огромными буквами мое имя: она всегда была обеспокоена теоретической проблемой потери вещей. Этого я никогда не мог понять. Даже если я и потеряю свои невероятно ценные подштанники и кто-то найдет их, что он или она станет делать с этим сокровищем? Подбросит в наш почтовый ящик?
Тот факт, что я повзрослел и поступил в колледж, абсолютно ничего не менял. Можете представить себе мое состояние, когда, упав на ложе с, как правило, невероятно уродливой леди, мы приступаем к ласкам? Леди в порыве страсти начинает поглаживать мой круп, и вдруг пальцы ее натыкаются на вышитые суровой ниткой пятидюймовые вензеля… Повторяю: можете представить мое состояние? Остановить маму Рэй было делом столь же безнадежным, как борьба за мир. Она исследовала коллекцию моих подштанников с упорством и регулярностью свихнувшегося археолога
И, храни меня Господь, если на подштанниках оказывалось микроскопическое пятнышко неизвестного происхождения! Матушка пулей летела в ванную, пускала горячую воду и начинала процесс стерилизации. Семья могла биться у дверей нашего совмещенного санузла и сколько угодно требовать немедленного отправления своих конституционных прав, но до тех пор, пока отстиранные добела подштанники не занимали свое законное место на веревке, где две или три пары их уже реяли стягами семьи Стернов, никто проникнуть в туалет не мог.
Мама Рэй сводила меня с ума еще в детском саду: испачкав штанишки, я боялся идти домой. По мнению маменьки, всем детям следовало бы носить цельнометаллические пуленепробиваемые подгузники. Я окружными путями пробирался в дом, просачивался в детскую, со скоростью солдата-ветерана менял белье и ближе к ночи тайно захоранивал грехи детства на заднем дворе. На Лонг-Айленде есть один неестественно пышный вяз — и только я знаю, почему он так вымахал.
А однажды случилось нечто из ряда вон выходящее: запас подштанников кончился, и мне пришлось отправиться в школу в трусах мамы Рэй. Это было очень крупное произведение бельевого зодчества, и меня обмотали трусами дважды и обвязали дополнительной резинкой. Сдава Богу, в этот день не было урока физкультуры, иначе мне пришлось бы спасаться бегством в другой штат.
Подштанники были панацеей от всех бед, может, потому мама Рэй не удосужилась научить меня правильному отправлению культа омовения: зачем, если я защищен волшебными подштанниками? Жена великодушно позволила мне не носить подштанники, но загнать меня в ванную ей удается только после многодневного скандала и угроз навсегда лишить ласк.
Мама Рэй имела также странную привычку практически непрерывно измерять температуру меня. Пользовалась она для этого, естественно, термометром, вставляемым в задний проход. Этой процедуре я подвергался до трех раз в день, в зависимости от погоды, времени года, настроения мамы Рэй и, вероятно, направления движения дрейфующих льдов в Арктике — пока мне не исполнилось восемнадцать лет.
Удивительно, что с таким воспитанием я не стал массовым убийцей!
Мама, я очень тебя люблю! Несмотря на все твои старания, я все же не сделался гомосексуалистом.
МАМА РЭЙ: Говард, ты, как обычно, преувеличиваешь, твоим россказням никто не поверит.
ГОВАРД: Скажешь, ты никогда не заставляла меня ходить в школу в твоих трусах?
МАМА РЭИ: Никогда.
ГОВАРД: А как насчет ежедневного измерения температуры? Да ты фактически регулярно насиловала меня этой идиотской трубочкой!
МАМА РЭЙ: Почему ты так переживаешь по этому поводу? В Америке так измеряют температуру всем детям.
ГОВАРД: Потому что случилось чудо и я не стал педиком!
МАМА РЭЙ: А ими становятся именно так, да?
ГОВАРД: Не знаю, но не исключено. Удивительно, что я просто не сошел с ума. Знаешь, ма, я заплачу какой-нибудь интересной даме 150 долларов, чтобы она измерила мне температуру барабанной палочкой, градусники меня больше не удовлетворяют.
«Сядь и заткнись, ты, придурок!»
Мой старик — его зовут Бен — весьма здравомыслящий человек, он помог мне сделать карьеру и вообще вел по жизни и дал ряд очень ценных советов. Он любит меня, но в детстве был со мной строг и, я бы сказал, беспощаден. Я могу понять его: мой дед лупил Бена с регулярностью моих свиданий с градусником.
Бен одно время работал радиоинженером, набрал достаточное количество денег и вскладчину с пятерыми коллегами купил студию звукозаписи. Однако обогатиться на этом поприще ему не удалось. Мы жили тогда в районе Рузвельт, в доме, который обошелся моему старикану в четьфнадцать тысяч долларов. Приличная конура стоила в два раза дороже, но папаша экономил и предпочитал проезжать каждый день лишние пятьдесят миль. Он ехал машиной до Куинса, там парковался и подземкой добирался на работу. Вечером он возвращался домой, усаживался за стол и требовал королевского обслуживания. Всем своим видом заявляя об оскорблении самых лучших чувств, он целый вечер торчал в гостиной, пока мама Рэй, словно колибри, порхала вокруг его величества и всячески его ублажала. Я вчера был у них: он упирается локтями все в тот же стол, морда такая же постная, мама Рэй по-прежнему носится со скоростью мотоцикла.
В детстве меня страшно бесило такое положение вещей, но, став взрослее, я понял, что старикан в целом был прав, и сейчас я пытаюсь проделывать то же самое со своей женой Элисон. Я сижу за столом, подперев голову рукой, и мрачно наблюдаю, как Элисон расправляется с тем, что положила себе на тарелку. «Господи, Говард! — восклицает она.— А ты почему не ешь?». Тогда я иду на кухню и разогреваю себе ужин.
Его величество Бен вваливался в дом, усаживался на свой трон, и вселенная обязана была вращаться вокруг него. Перед отбытием венценосца ко сну надлежало совершить ритуал подачи излюбленного напитка Бена, а именно — пойла под названием «Роб Рой», пахнущего жидкостью для мойки окон. Но мама Рэй ничего не имела против токсикомании Бена: по ее мнению, в состоянии алкогольного одурения он становился чуть спокойнее. На приготовление вечерней дозы «Роба Роя» маме Рэй требовалось время, и всякий раз Бен лично руководил процессом. Во-первых, стакан, в который предстояло влить отраву, требовалось как следует охладить. Потом ломтиком лимона надо было протереть край стакана. Затем наступал самый ответственный этап — операция смешивания компонентов: одна часть вермута, одна часть виски. После этого стакан с гремучей смесью бережно устанавливался в морозильнике и там терпеливо дожидался, когда Бен употребит его.
Временами старик просто превращался в невыносимую сволочь. Полдня мама Рэй убивалась над его мерзким пойлом, а Бен, сделав глоток, морщился и недовольно цедил сквозь зубы: «М-да, получилось дерьмовато, дорогая, а вот вчера ты была в ударе». Как я уже говорил, жили мы тогда в Рузвельте, это практически черный район, чуть похуже, чем Саут-Централ в Лос-Анджелесе. По соседству не было ни одной белой семьи, поэтому мой старик восседал в своем бунгало, посасывал «Роб Рой» и воображал себя техасским ковбоем в простреливаемом со всех сторон салуне.
Однажды мама Рэй совершила непоправимую ошибку, позволив приготовить священный «Роб Рой» мне. Точнее, заставив меня. Мне вовсе не улыбалось убивать полдня на этот вонючий коктейль — проще всего было бы просто пописать в стакан, разницы папаша все равно не почувствовал бы. Однако риск был слишком велик, и я старался как мог.
Мой напиток не умиротворил его величество Бена. Он сделался красный как рак, морда перекосилась, и орал он в тот вечер громче обычного. Я мог бить земные поклоны у подножья его трона, мог молчать, мог отпускать льстивые замечания относительно гениальности главы семьи Стернов — он все равно орал.
—Как прошел день, папа?
—Ты хочешь разозлить меня? А НУ ЗАТКНИСЬ!
—Я же просто спрашиваю, па…
—Какого черта ты ко мне привязался! ЗАТКНИСЬ, ПРИДУРОК! Потом он накинулся на маму Рэй и стал жаловаться, что партнеры
обгадили ему весь бизнес. Желая немного сгладить ситуацию, я задал ему еще какой-то совершенно невинный вопрос.
— Что?! — завопил папаша.— Что ты сказал, урод?! Не видишь, болван, я разговариваю с твоей матерью! Знаешь ли ты, что такое работать с партнерами? Ты вообще не понимаешь, что такое работа! ЗАТКНИСЬ И ПРОВАЛИВАЙ!
Как-то раз я объявил, что стану миллионером — он погнался за мной по лестнице, но я был проворнее и успел спрятаться на чердаке.
— Ты дебил! — надрывался он снизу и молотил кулаками по перилам— Хочешь заработать кучу денег, осел? А ты знаешь, как это делается? Давай-ка поглядим, что ты умеешь делать! ТЫ ДАЖЕ НЕ ОТОРВЕШЬ ОТ ДИВАНА СВОЮ ПОГАНУЮ ЗАДНИЦУ, ЧТОБЫ ПОДСТРИЧЬ ЛУЖАЙКУ ПЕРЕД ДОМОМ! ПОЭТОМУ ЗАТКНИСЬ, УГОД!
Вообще-то я иногда пытался подстригать траву, но всякий раз он нападал на меня из своего укрытия на веранде, вырывал из рук газонокосилку и начинал орать на всю округу, что он единственный человек в этой безмозглой семье, знающий толк в том, как приводить в порядок лужайки.
Ни разу в жизни мы с моим стариком не занимались теми тривиальными делами, которые сближают нормальных отцов и сыновей. Мой старик был неплохим спортсменом, но всего лишь раз мы вышли с ним на спортплощадку. Я бросил ему мячик, он не поймал его, и мяч угодил ему прямо по яйцам. На этом игра и закончилась.
Любимым спортом папаши был ор во всю глотку. Он мог бы стать олимпийским чемпионом в этом виде. Удивляюсь, почему по ночам он просто храпел. Наверное, наоравшись за день и натрескавшись своего «Роба Роя», он немного успокаивался. Вообще-то основным объектом его воплей был я. Он никогда не повышал голос на мою сестру: она была его любимицей, бриллиантом, так сказать, большого сердца короля Бена. А когда старик выбирал своей мишенью меня, мама Рэй считала это само собой разумеющимся: дурачка Говарда произвели на свет специально для упражнений голосовых связок папы Бена.
Он орал всегда, везде и при любых обстоятельствах. Если мы всей семьей отправлялись в ресторан, список заказываемых блюд должен был быть известен за пару дней до события. Желательно за неделю. Согнувшийся в почтительном полупоклоне официант ужасно раздражал его. А когда мама Рэй, как того требуют приличия, начинала изучать меню, старик постепенно свекленел:
— Какого черта, ты же знаешь, что надо заказать!
Если же заказ не соответствовал генеральному плану, папаша ревел на весь ресторан.
— Говард, маленький придурок! Никакого фисташкового мороженого! Ты будешь есть морковный салат, утку с рисом и запьешь обед сельтерской! Понятно, кретин?!
Так проистекает трапеза в задрипанном кабаке с псевдогреческой кухней, и так мой старик представляет себе выбор блюд в манере семьи Вандербильтов.
Однажды я имел неосторожность заказать салат «оливье», и небеса разверзлись.
—Почему тебя так волнует реакция официанта? – спросил я папашу.
—ПОТОМУ ЧТО СУЩЕСТВУЮТ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ПРАВИЛА, ПО КОТОРЫМ ДЕЛАЕТСЯ ЗАКАЗ, ИДИОТ!
Думаете, сегодня что-нибудь изменилось? Черта с два! Когда мне приходится бывать в ресторане с предками, я всегда заказываю то же, что и они, лишь бы не злить старикана. А моя жена Элисон проявляет все признаки умственной отсталости — она начинает толкать меня коленом и громко шепчет: «Говард, я не знаю, что заказать. Помоги мне». Я могу ее понять: если заказ «не будет соответствовать», папаша сотрет заведение с лица земли, но вначале наорет на всех.
Он побывал на выпускном вечере в моем колледже и, пока мы ехали домой в его машине, непрерывно орал:
—И ЧТО ТЫ ТЕПЕРЬ НАМЕРЕН ДЕЛАТЬ, КРЕТИН?!
—Папа, но я же теперь бакалавр изящных искусств!
- ЗАТКНИСЬ, УРОД! Я ЗАПЛАТИЛ ЗА ТВОЕ ОБУЧЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ БАКСОВ, ДУРАК! А САМ, МЕЖДУ ПРОЧИМ, В КОЛЛЕДЖ НЕ ХОДИЛ!
Когда я рассказываю о непрестанных воплях папаши, многие думают, что это шутка или преувеличение. Но не так давно мне посчастливилось найти то, что можно считать документальным подтверждением моих слов — так сказать, вещественное доказательство, которое примет любой демократический суд присяжных. Я раскопал в семейном архиве несколько фонограмм, которые по счастливой случайности не попались старику под руку и их не постигла печальная участь большинства его магнитофонных записей, которые он в припадках ярости топтал ногами, а потом сжигал в бочке на заднем дворе. Я передал бобины нашему звукоинженеру Скотту, и на следующий день он ввалился в мой кабинет.
- Ты даже не представляешь, что на этих лентах,- таинственным шепотом начал Скотт,- по-моему, это редчайшие записи боевых кличей индейцев племени сиу.
В действительности же это хроника одного из коллективных походов семьи Стерн на студию старика, когда мне исполнилось семь лет: раз в год предки тащили меня, сестру и кучу наших двоюродных братьев на студию, где мы должны были петь, декламировать стихи и читать отрывки из всяких глупых книжек про кроликов и сбрендивших волков. Естественно, дети дурачились. Естественно, папаша впадал в бешенство. Ровно через две секунды моего чтения «Алисы в Стране Чудес» старик превратился в зверя, и остальные пятнадцать минут фонограммы представляют собой вой обожравшегося мескалинового гриба викинга. За совсем небольшое вознаграждение я могу предоставить запись любому желающему. Даже с правом трансляции по радио.
Считалось, что дети должны скакать от радости в преднкушении экскурсии на студию, я же боялся этих экспедиций, как вампир головки чеснока Старик «интервьюировал» нас, задавал вопросы на политические темы, и вообще нес полную ахинею, которой следовало восхищаться и поддакивать. Когда он начинал беседовать со мной, я покрывался потом и дрожал как осиновый лист: достаточно было одного неверного слова, легкой заминки или неправильной интонации, и старикан врубался в меня как отбойный молоток в асфальт. Сестрица чувствовала себя вольготно и дг осе могла позволить себе нормально дышать в паузах между вопросами: как я уже говорил, старый придурок никогда не повышал на н«ге голоса. Привожу фрагмент одного из моих «интервью»:
БЕН СТЕРН: Как по-твоему, Соединенные Штаты должны оставаться членом ООН?
ГОВАРД: Да, сэр, я считаю, что Соединенные Штаты; должны оставаться членом ООН.
БЕН СТЕРН: И ты можешь привести аргумент в пользу такой точки зрения?
ГОВАРД: Все народы должны жить в мире, не надо больше воевать, а главное — чтобы на нас снова не напали японцы со своими пушками. Tpa-тa-та-та (я имитирую пулеметную очередь).
БЕН СТЕРН: ТЫ ПОЛНЫЙ ИДИОТ, ГОВАРД! ЛУЧШЕ ЗАТКНИСЬ И ПОСЛУШАЙ СВОЮ СЕСТРУ, ПРИДУРОК!
Теперь вы понимаете, почему мои радиоинтервью столь динамичны и так нравятся публике.
Метки: алкоголь, Америка, боль, Говард Стерн, дерби, доллар, Лос-Анджелес, мир